Поделки на тему красота божьего мира

2001

Поделки на тему красота божьего мира

Поделки на тему красота божьего мира




Издание: А. Анатолий (Кузнецов). БАБИЙ ЯР. Роман-документ
«Посев», Второе издание, 1973 г.
Источник:

Анатолий Васильевич Кузнецов родился в 1929 году в Киеве, где в 1941-1943 гг., во время оккупации, ему пришлось перенести голод, пожары, быть очевидцем массовых расстрелов и нацистского концлагеря в Бабьем Яре.
Эти впечатления легли в основу самого знаменитого произведения А. Кузнецова – романа-документа «Бабий Яр», опубликованного в журнале «Юность» в 1966 году с огромными цензорскими купюрами и написанными «по заказу» вставками, во многом искажающими его суть. В августе 1969 года А. Кузнецов, находясь в командировке в Лондоне, попросил политического убежища и остался в Великобритании. Его имя в СССР было вычеркнуто из всех литературных справочников, а книги – изъяты из употребления.
Одним из самых значительных литературных событий в его жизни стало издание полного текста романа «Бабий Яр» в 1970 году в издательстве «Посев».
Работая в лондонской студии Радио «Свобода» А. Кузнецов вел еженедельную программу в рубрике «Писатель у микрофона».
Анатолий Кузнецов внезапно скончался 14 июня 1979 года в своем доме в Лондоне.

«Знамя» 2001, №5

Различия в настоящем издании сделаны так:
Обыкновенный шрифт – это было опубликовано журналом «Юность» в 1966 г.
Курсив – было вырезано цензурой тогда же.
Взятое в скобки [ ] – дополнения, сделанные в 1967-69 гг.

АВТОР

Лондон, 1970 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ



Советская власть кончилась
Грабить чертовски интересно, но нужно уметь
Итак, мы в этой новой жизни
От автора
К вопросу о рае на земле
Крещатик
Приказ
Бабий Яр
Глава воспоминаний:
1. Людоеды
2. Кто принес елочку
3. Горели книги
4. Пионерия
5. Если завтра война
6. Бей жида-политрука
7. Второй Царицын?

8. Болик пришел
Глава подлинных документов
По немецкому времени
Горели книги
Голод
Я делаю бизнес
Болик пришел
Харьков взят
Дарница
Прекрасная, просторная, благословенная земля
[Киево-Печерская Лавра]
Ночь


Человек живет, чтобы есть
Враги народа
Раненые на лестнице
Бизнес становится опасным
Смерть
День рождения Гитлера
В Германию
От автора
Благословенной земли нет
Чрезмерные умники — враги
Зацвела картошка
Футболисты »Динамо». Легенда и быль
От автора
Бабий Яр. Система
Дед-антифашист
Осколки империи
Убить рыбу
Глава подлинных документов
Среди облав
Как из лошади делается колбаса
Людоеды
Мне очень везет в жизни, я не знаю, кого уж за это благодарить


Побег из молчания
Горит земля
Бабий Яр. Финал.
[От автора]
Киева больше не будет
1. Когда грохот пушек прекрасен
2. Города оставляются без препятствий со стороны врага
3. Величие Дегтярева
4. Попадаюсь — не попадаюсь
5. Страшная ночь
6. Шли массы людей
«Война миров»
Профессия — поджигатели
Сколько раз меня нужно расстрелять?
Пять ночей и пять дней агонии
Глава из будущего
1. Пропавшие без вести
2. Необходимая щепка истории?
3. Миллион, рублей
4. Горели книги

5. Бабарик сидит
La commedia e finita


[Уничтожение пепла]

Почему не любят вспоминать о писателе Анатолии Кузнецове?

Андрей Лучников

В НЫНЕШНЕМ году исполнилось 70 лет со дня рождения и 20 лет со дня смерти писателя Анатолия Васильевича Кузнецова. О нем не очень-то любят вспоминать, а для Тулы это имя до сих пор полузапретное, вызывающее недобрые ассоциации. Чем же так неугоден Кузнецов русской культуре? Дело тут не в его, прямо скажем, скромном литературном даровании. Для русской литературы Кузнецов – фигура по-своему знаковая. И дело, наверное, в том, что стоит он особняком от своей эпохи.

АВТОР «БАБЬЕГО ЯРА»

Он начинал свой путь громко – повесть «Продолжение легенды» была бестселлером своего времени. Кузнецова провозгласили основоположником «исповедальной прозы». На руку начинающему писателю была и хорошая компания – Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Георгий Владимов (все впоследствии, как и он, – эмигранты). На руку была и скандальная публикация его повести во Франции, и последовавший за ней судебный процесс в Лионе. Тем не менее перспективному молодому писателю не удалось удержаться в Москве, и в расцвете сил он попадает в маленькую провинциальную Тулу, где только начали по инициативе обкома партии создавать писательскую организацию. Понятно, что местным властям свои писатели нужны были и для престижа, и для идеологической работы. Из всех приглашенных Анатолий Кузнецов был звездой первой величины. Однако вряд ли он предполагал активно включиться в местный литературный процесс. Думаю, что скорее он хотел отсидеться в Туле перед новым рывком, перед новым решительным походом на Москву. Но Кузнецову суждено было прожить в Туле почти десять лет, и эта вынужденная ссылка, уверен, сыграла не последнюю роль в его решении бежать на Запад.

Кузнецов, в общем-то, писатель типично советский: его рассказы, повесть «У себя дома», роман «Огонь» – характерные для того времени произведения. Совершенно же не вписывается в этот ряд роман «Бабий Яр», главное и лучшее произведение писателя. Это не просто роман о войне, коих в советские годы писалось множество. Это «роман-документ», как определил его жанр сам писатель. Даже с купюрами, сделанными цензурой, роман оставлял сильнейшее впечатление. Это было не просто новое слово о войне – это была правда о войне, одна из честных страниц в идеологически причесанной советской военной летописи. История Второй мировой войны подвергалась жесточайшей цензуре. Даже материалы Нюрнбергского процесса, которые должны были быть напечатаны во всех странах-союзницах, воевавших с фашистской Германией, в Советском Союзе полностью так и не были опубликованы. А еврейская тема использовалась советскими идеологами в исключительных случаях. Кузнецов же затронул странную историю сдачи и последующего уничтожения исторического центра и святынь Киева, но показал на примере киевского Бабьего Яра не просто историю гитлеровских зверств, а трагедию еврейского народа!

Возможно, именно тогда, когда юный Толя со своим приятелем бродил по Бабьему Яру, различая среди отложений пепла останки человеческих костей, и определилась его судьба. Человек, однажды увидевший это, уже не может быть таким, как все. Впрочем, Кузнецов никогда и не был таким, как все. Он не был даже писателем в полном смысле этого слова. Его крест – быть свидетелем. Свидетелем не человеческого суда – Высшего. Свидетелем без срока давности, которого могут затребовать из любого конца времени. И эта книга – «Бабий Яр» – была лишь предварительными, письменными показаниями перед Большим Процессом. Он как бы ждал повестки на этот Высший суд, а его все не вызывали. И он стал сомневаться в том, есть ли вообще этот суд и сам Верховный Судия…

«Бабий Яр» – на самом деле не художественное произведение. Для меня оно стоит в одном ряду с «Архипелагом ГУЛАГ», правда, с некоторыми оговорками. Солженицын не ставил задачу написать роман, который сможет, пусть с потерями, преодолеть баррикады советской цензуры. Кузнецов предпринял попытку опубликовать «Бабий Яр», а значит, его внутренний редактор все же заранее поработал над текстом романа.

Я не знаю, как относиться к дописанному в Англии. Те купюры, которые сделала советская цензура и которые Кузнецов провез на микропленке, обмотав ее вокруг себя, не носят откровенно антисоветского характера. Антисоветские куски он написал на Западе. Была ли это конъюнктура или истинная позиция писателя – трудно судить. По моему представлению, романы так не пишутся. Но интересно, что он сам выделил в английском издании романа не только выброшенные советской цензурой, но и дописанные позже куски. Что он хотел этим сказать?

Вообще Анатолий Кузнецов – персонаж оруэлловский. Как и герой романа «1984», он ненавидел советскую власть исподтишка. В официальной же жизни сиживал в президиумах партсобраний, произносил не только дозволенные, но и излишне хвалебные речи, пользовался теми благами, что ему причитались.

ПРИЮТ БОГЕМЫ

Диссидентство его проявлялось разве что в образе жизни. Его квартира в Туле на улице Мира с точки зрения советской морали была притоном. Там собиралась тульская богема – писатели, актеры, приезжие московские знаменитости, пили в компании милых девушек… Кузнецов в конце 60-х был человеком состоятельным, известным, его любили москвичи и уважали туляки. Квартира находилась на первом этаже дома, шторы в ней всегда были задернуты: Кузнецов любил, когда по комнатам разгуливали обнаженные девушки.

Сексуальные нравы кузнецовской квартиры, по воспоминаниям его знакомых, были весьма вольными. Из загранкомандировок он привозил красочные эротические журналы и хранил их в шкафу, ключ от которого всегда держал при себе. За «Плейбой» в те годы могли упечь (и упекали!) за решетку. Утверждают, что Кузнецов увлекался эротической фотографией – сам фотографировал, проявлял, печатал…

До сих пор жива в Туле легенда о «черном потолке». Однажды в квартире Кузнецова произошел пожар, но он не стал делать ремонт. На закопченном потолке оставляли автографы его гости. Говорят, были там даже японские иероглифы… С женой, Ириной Марченко, он к тому времени уже расстался, а его литературный секретарь и гражданская жена Надежда Цуркан воспринимала его таким, какой он есть, более того – во всем старалась ему соответствовать. Была ли такая богемность вызовом обществу – трудно сказать.

После выхода «Бабьего Яра» с Кузнецовым что-то произошло. С одной стороны, роман пользовался шумным успехом, было даже предложение его экранизировать, с другой… Кузнецов говорил знакомым, что за ним следят. Он купил себе велосипед и перестал ездить в общественном транспорте. У него состоялся крайне неприятный разговор в тульском обкоме партии, после которого Кузнецов взялся за роман «Огонь» – о строительстве металлургического комбината на тульском материале. Возможно, он хотел таким образом получить индульгенцию за скандальный образ жизни…

ПОБЕГ

Наверное, именно тогда Кузнецов задумал свой побег. Наверное, именно тогда он стал тайным сотрудником КГБ. Он сам после утверждал, что не видел иного способа бежать из СССР. Я не могу допустить мысли, что Кузнецов сам предложил свое сотрудничество органам. В те годы такие предложения исходили от самого ведомства. Но во все времена сотрудничество с тайной полицией считалось в писательской среде грехом непростительным, хотя грешили им многие. И когда Кузнецов сам себя раскрыл, громогласно объявив об этом по радио «Свобода», братья-писатели его, видимо, не простили.

Кажется, причина сотрудничества Кузнецова с КГБ не в его замысловатом плане побега. Это скорее повод. Причина же, на мой взгляд, в том, что его сломали. Цензурой, слежкой, угрозами, чем-то еще, о чем нам остается только догадываться. Кузнецов не из тех людей, что ломаются легко, но и у КГБ был неплохой опыт по ломке стальных людей… (Не хватило лишь самой малости, чтобы он до конца прошел путь героя Джорджа Оруэлла.) В нем жила надежда на побег. Это стало его единственной целью, смыслом, бредом. Кому-то из знакомых он рассказывал совершенно безумный план – в гидрокостюме перейти в Турцию по дну Черного моря…

Последние недели перед побегом Кузнецов вел себя особенно странно. Борис Полевой назначает его членом редколлегии журнала «Юность» – вот шанс перебраться в Москву! В «Молодом коммунаре» Кузнецов публикует странный рассказ-отрывок под заголовком «Запах океана», в котором косвенно предсказывает свой побег. Заезжает к коллеге Ивану Панькину и просит вернуть Библию, которую давал тому почитать. При этом бросает здесь всю свою библиотеку… Отдает секретарю писательской организации Александру Лаврику, добрейшему человеку, свой партбилет со словами: «Береги его, это самое ценное, что у меня есть». Последнее выглядит просто издевательством.

И вот – командировка в Англию. По официальной версии он уезжает писать роман о Втором съезде РСДРП, проходившем в Лондоне. Грядет столетие вождя мирового пролетариата. Тема донельзя актуальная. И вдруг сообщения – Кузнецов сбежал. Потом официальная версия: «попросил политическое убежище». Шок – наверное, именно такое состояние испытывали те, кто давал ему рекомендации, подписывал характеристики…

В Туле летят головы таких людей, как второй секретарь обкома партии Г.П. Сафронов и начальник управления КГБ Н.П. Полубинский, словно именно здесь свили гнездо террористы. Чудом удается сохранить пост главного редактора Борису Полевому. О более мелких фигурах говорить не приходится.

Что же случилось? А то, что первый известный советский писатель попросил политического убежища. Вот что страшнее всего – удар под дых Системе, которая была уверена, что уж этот с крючка не сорвется. И Кузнецов не просто сбежал: он вещает на весь мир – разоблачает себя в сотрудничестве с КГБ (по-моему, и здесь он – первый и единственный), разоблачает советскую власть…

Английский период творчества Анатолия Кузнецова для нас по-прежнему остается белым пятном в его биографии. Мне известна лишь глава из романа «Попытка спасения», опубликованная в сборнике «Новый колокол» в 1970 году. Написал ли он там что-либо или нет – загадка. Очевидно лишь то, что он не опубликовал ничего, что сделало бы его известным эмигрантским писателем. Он остался в литературе писателем советским. Думаю, это лучший показатель того, что бежал он уже сломленным человеком. Его «Попытка спасения» до боли напоминает мне «1984». Символично даже то, что, сам того не осознавая, бежал он именно на родину Джорджа Оруэлла.

СУДЬБЫ БЛИЗКИХ ЛЮДЕЙ

Жизнь Кузнецова за рубежом малопримечательна – путешествия, женщины… Странный псевдоним – А. Анатоль. Женитьба на польской журналистке. Дочь. Загадочная смерть от сердечного приступа в 49 лет… Повинна ли в его смерти рука Москвы? Я уверен: да. Не прямо, так косвенно…

У Кузнецова практически нет биографов, исследователей. Это во многом объясняется закрытостью его архивов. Его дело в бывшем тульском партархиве, сфабрикованное обкомом партии, по сей день засекречено. Я уже не говорю о деле, хранящемся в архиве Тульского управления ФСБ. Почему? Только ли из-за «сведений, касающихся частной жизни известных лиц» (по закону такие материалы рассекречиваются через 75 лет или с согласия лиц, сведения о частной жизни которых содержатся в документах).

Ну бывали в кузнецовской квартире известные и заслуженные ныне писатели и артисты. Ну пили… Ну были женщины. Сегодня об этом пишут во всех желтых газетах. Это атрибут известности. Ну кто-то наговорил о нем гадостей после побега, чтобы отвести от себя гром небесный, – и это понятно. Материалы московских архивов, связанные с диссидентами, эмигрантами и т.п., рассекречены давно. Что же таит в себе феномен Анатолия Кузнецова? Почему его имя окутано тайной и умолчанием по сей день?

Отдельная тема – судьбы людей, оказавшихся связанными с Кузнецовым. Его первая жена, Ирина Марченко, выпустившая в 60-е сборник рассказов, по моим сведениям, больше не опубликовала ни одной книги. Ее уже нет в живых. Его сын от первого брака – Алексей работает спортивным комментатором радиостанции «Свобода», живет в Москве. Литературный секретарь и гражданская жена Кузнецова Надежда Цуркан (в 1969 г. ей было 23 года) после отъезда писателя из СССР родила сына Анатолия. Постановлением суда ее лишили материнских прав. Она была вынуждена переехать из Тулы во Львов. Но и там ее не оставили в покое – упекли якобы «за содержание домов разврата и сводничество» (ст. 210 УК УССР). Ей удалось эмигрировать в США, где следы ее и ее сына теряются. Рано ушел из жизни писатель Александр Лаврик (Кузнецов умер в день похорон Лаврика). Многие другие тоже так или иначе пострадали из-за знакомства с Кузнецовым – наверное, этим во многом объясняется умолчание вокруг его имени даже спустя 20 лет после его смерти.

Хочется верить лишь в то, что если не люди, то Бог простит Кузнецову предательство друзей и исковерканные судьбы знакомых за страшное свидетельство его «Бабьего Яра». Человек, написавший такую книгу, по моему глубокому убеждению, не может быть негодяем. И история русской литературы без имени Анатолия Васильевича Кузнецова будет неполной.

Источник: Независимая газета, 13.11.1999

Первоначальную рукопись этой книги я принес в журнал «Юность» в 1965 году. Мне ее немедленно – можно сказать, в ужасе – вернули и посоветовали никому не показывать, пока не уберу «антисоветчину», которую поотмечали в тексте.

Я убрал важные куски из глав о Крещатике, о взрыве Лавры, о катастрофе 1961 года и другие – и официально представил смягченный вариант, в котором смысл книги был затушеван, но все же угадывался.

Тогда в СССР было еще свежо хрущевское «разоблачение культа личности Сталина», многим казалось, что начинается серьезная либерализация, опубликование «Одного дня Ивана Денисовича» А. Солженицына вселяло надежду, что, может, наконец, возможна настоящая литература.

Но смягченный вариант моего «Бабьего Яра» опять озадачил редакторов. Рукопись была нарасхват, все читали, восторженно отзывались в личном разговоре, а официально выдвигали убийственную критику, и редакция не отваживалась на публикацию без специального позволения. На советском языке это именуется: «Мы должны посоветоваться с вышестоящими товарищами».

Рукопись пошла по инстанциям – вплоть до ЦК КПСС, где ее прочел (но без ряда глав), как мне сказали, Суслов, и он в общем разрешил. Решающим для «вышестоящих товарищей» оказался ловкий аргумент редакции, что моя книга якобы опровергает известное стихотворение Евтушенко о Бабьем Яре, вызвавшее в свое время большой скандал и шум.

Нет, конечно, я это великолепное стихотворение не опровергал. Более того, Евтушенко, с которым мы дружили и учились в одном институте, задумал свое стихотворение в день, когда мы вместе однажды пошли к Бабьему Яру. Мы стояли над крутым обрывом, я рассказывал, откуда и как гнали людей, как потом ручей вымывал кости, как шла борьба за памятник, которого так и нет.

«Над Бабьим Яром памятника нет…» – задумчиво сказал Евтушенко, и потом я узнал эту первую строчку в его стихотворении. Я не противопоставлял ему свою книгу, просто размер романа позволял рассказать о Бабьем Яре куда больше и во всех его аспектах. В некоторых зарубежных изданиях к моему роману вместо предисловия ставили стихотворение Евтушенко, что лучше всего говорит само за себя.

Так или иначе публикация была разрешена, но поскольку в ЦК читали без ряда глав, следовало в первую очередь эти главы убрать. Затем главный редактор «Юности» Борис Полевой, ответственный секретарь Леопольд Железнов и еще много других людей сделали столько купюр, изменений, пометок, что порой за их разноцветными исправлениями не видно было текста.

С огромным трудом удалось сохранить название, его категорически требовали изменить («Чтобы не вызывало воспоминаний о стихотворении Евтушенко»), но тщательно убрали все критические упоминания о Сталине («Есть такое мнение, что сейчас не время»), вообще малейшую критику чего-нибудь советского («Роман антифашистский, критикуйте только гитлеровский режим»).

Доходило буквально до анекдота. В начале романа есть фраза, что у немцев орудия тянули огромные рыжие кони-тяжеловозы, перед которыми лошаденки, на которых отступала Красная Армия, показались бы жеребятами. Фразу немедленно вычеркнули. Я доказывал, что в конце книги описываю, как немцы отступают на наших малорослых лошаденках, ибо их рыжие тяжеловозы передохли, не выдержав. На это Б. Полевой возражал: «Пока читатель дочитает, он забудет начало, а в памяти у него останется лишь, что у немцев лошади были лучше, чем у нас». После отчаянных споров и всеобщих обсуждений фразу оставили в смягченном виде, но это было едва ли не единственное исключение.

О брошенном подбитом танке я, например, писал:

«Прекрасной игрушкой для деревенских детей был этот танк». Вычеркнули, изрисовав поля знаками вопроса и ругательствами: оказывается, в этой фразе заключена страшная крамола – пацифизм. «Мы не бесхребетные пацифисты, мы не можем воспитывать у молодежи подобные настроения и неуважение к танкам».

Или я отважился высмеять негодные воинские повозки, которые, «храни Бог войны, ездить не годятся» – это уже вычеркивалось, как прямая антисоветчина, с какой-то патологической ненавистью. И что-то доказать, отстоять хоть единое слово – невозможно. Само собой разумеется, что такие главы, как «Людоеды» или «Горели книги» – перечеркивались одним взмахом, и о них даже речи не могло быть. В романе есть три главы под одинаковым названием «Горели книги» – сперва книги горят в 1937 году во время сталинских чисток, затем они горят в 1942 году при немцах, и наконец в 1946 году после выступления Жданова. Была оставлена только средняя глава, как книги горят при немцах.

Я спорил отчаянно, доказывал, что критически описывал злоупотребления культа личности, которые ведь осуждены. Мне возражали так: «Партия осудила достаточно. И нечего дальше об этом писать». А когда уж не было аргумента, то, при плотно закрытых дверях, многозначительно говорили мне:

«Они нам этого не пропускают, понятно?»

«Кто они? – спрашивал я. – Дайте мне с ними поговорить, вдруг сумею их убедить». Но существует правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не допускать контакта автора с профессиональным цензором. И сколько я ни пытался, так ни разу не смог увидеть таинственных «их» и не знаю их имен.

До неузнаваемости переделывались и все мои прежние работы, как и писателей, с которыми я был знаком. Мы старались читать произведения друг друга в рукописях, а не напечатанными, потому что разница – огромная.

Перед писателем в СССР эта дилемма стоит всегда: либо вообще не печататься, либо печатать хотя бы то, что цензура позволила. Многие считают, что лучше донести до читателя хоть что-нибудь, чем ничего. Я тоже так считал. Была у меня переписка с Солженицыным на эту тему, я рассказывал, как меня уродует цензура и как всякий раз, несмотря на отчаянное мое сопротивление, добивается своего, так что в свет выходят книги-уроды, которые мне самому становятся ненавистны. Он писал, что на разумные уступки цензуре идти можно и приходится, но – до известного предела, очевидно.

Когда я увидел, что из «Бабьего Яра» выбрасывается четверть особо важного текста, а смысл романа из-за этого переворачивается с ног на голову, я заявил, что в таком случае печатать отказываюсь – и потребовал рукопись обратно.

Вот тут случилось нечто, уж совсем неожиданное. Рукопись не отдавали. Словно бы я уже не был хозяином ее. Помните заявления Солженицына, что он не имеет никакого контроля над своими рукописями? Так вот, отдав рукопись редакторам, я не мог получить ее обратно. Дошло до дикой сцены в кабинете Б. Полевого, где собралось все начальство редакции, я требовал рукопись, я совсем ошалел, кричал: «Это же моя работа, моя рукопись, моя бумага наконец! Отдайте, я не желаю печатать!» А Полевой цинично, издеваясь, говорил: «Печатать или не печатать – не вам решать. И рукопись вам никто не отдаст, и напечатаем, как считаем нужным».

Потом мне объяснили, что это не было самодурством или случайностью. В моем случае рукопись получила «добро» из самого ЦК, и теперь ее уже и не публиковать было нельзя. А осуди ее ЦК, опять-таки она нужна – для рассмотрения «в другом месте». Но я тогда, в кабинете Полевого, не помня себя, кинулся в драку, выхватил рукопись, выбежал на улицу Воровского, рвал, набивал клочками мусорные урны вплоть до самой Арбатской площади, проклиная день, когда начал писать.

Позже выяснилось, что в «Юности» остался другой экземпляр, а может и несколько, включая те, что перепечатывались для ЦК. Редакция позвонила мне домой и сообщила, что вся правка уже проделана, новый текст заново перепечатан, а мне лучше не смотреть, чтобы не портить нервы. Идя навстречу, Б. Полевой согласен проставить на первой странице:

«Роман печатается в сокращении». На это я написал письмо, что подам в суд. Но, подумав, понял, что суд найдет способ, как отказать мне, и при этом все будут говорить: «Что вам надо, ведь редакция сама заявляет, что публикует роман в сокращении».

Последнее как-то убеждало и меня, опять исходя из принципа «хоть что-нибудь». И может, люди, увидев сноску, насторожатся, будут искать смысл между строк…

Переделанная без меня рукопись пошла в набор, прислали мне гранки, начал их читать, и у меня потемнело в глазах, точно помню, в прямом смысле. Я еще не знал, что и это не все. Потом еще из гранок продолжали вырезать да переверстывать, что я обнаружил, лишь уже когда купил в киоске журнал. И внизу была едва заметная, ничего не говорящая сноска «Журнальный вариант» вместо обещанной «Печатается в сокращении»…

К тому времени у меня был договор на издание романа отдельной книгой – с издательством «Молодая гвардия». Оставалась еще надежда что-нибудь восстановить: должна же «полная» книга чем-то отличаться от журнального варианта.

Сразу выяснилось, что издательство и слышать не хочет о добавлениях, наоборот, требует еще новых сокращений. Здесь началась история, возможная только в Советском Союзе.

Журнал «Юность» поступил за границу. И сразу во многих странах роман принялись переводить. Мне посыпались недоуменные письма переводчиков: они не понимали многих мест.

Например, цензура досокращалась до того, что в главе «Профессия – поджигатели» не осталось поджигателей, ни намека, даже слова такого нет, а оставлено лишь несколько абзацев о том, как герой читает Пушкина.

Или: вырезан парень с гармошкой, среди всеобщего отступления отрешенно играющий полечку, – но повторное упоминание о нем по недосмотру осталось, и оно совершенно непонятно без первого. Ругань деда Семерика в адрес советской власти, когда он называет ее порядки «кракамедией», вырезана, – и в другом месте непонятно, о каких «кракамедиях» дед снова говорит. И так далее.

Но, главное, переводчики запрашивали полный текст в отличие от журнального варианта, наивно принимая сноску «Юности» в прямом смысле и всерьез. Они посылали запросы официально через «Международную книгу». Ни я, ни «Международная книга» не знали, что им отвечать.

Наконец, где-то на верхах было решено снова обратиться к рукописи. С трудом удалось отобрать страниц 30 машинописного текста, которые вне контекста выглядели безобидно, и после великих трудностей, с поддержкой Иностранной комиссии Союза писателей, «Международная книга» исхлопотала штампы цензуры на каждой из страниц – исключительно для доказательства иностранцам, что полный текст есть.

Но пока эти страницы кочевали по инстанциям со всей их бюрократией, заграничные переводы повыходили, и страницы со штампами цензуры опоздали.

Тогда я отнес их в «Молодую гвардию»; это были главы «Профессия – поджигатели», «Осколки империи», «Миллион рублей» (но опять-таки сильно урезанные), несколько кусочков к другим главам. В издательстве долго не хотели их вставлять. Я доказывал: «Это разрешено даже для заграницы», мне возражали: «Для заграницы может быть разрешено, но это еще не значит, что разрешено для СССР». Потом решились вставить, но при условии, что и я смягчу в других местах и допишу идейно-выдержанные абзацы «для равновесия», содержание которых мне редакторы буквально диктовали;

Чтобы спасти книгу в целом, я дописывал. Иногда читаешь хорошую книгу советского писателя – и вдруг натыкаешься на места, такие безвкусные, «идейные», что плюнуть хочется. Автор их дописывал, отлично зная, что они вызовут только недоумение и презрение читателя, но далеко не все читатели знают, что только такой ценой могло выйти в свет произведение. Особенно ярко это проявляется в книгах стихов. Они должны открываться стихами дежурно-идейными, которыми автор зарабатывает право поместить дальше уже и подлинную поэзию. Поэтому многие читатели начинают читать сборники стихов с конца, т.е. с лучшего.

Воевать за каждую фразу, торговаться, дописывать идейщину мне приходилось всегда. В СССР, с его иезуитским издательским делом, все запутано, сложно, любая книга обрастает наслоениями и зияет цензурными дырами. Издашь в журнале сколько сумеешь, потом в отдельной книге потихоньку что-то добавишь, а при переиздании еще чуточку, но вдруг меняется ситуация, и то, что легко проходило прежде, сегодня уже – страшная крамола, и наоборот.

И рукописи у меня существовали как минимум в двух вариантах: главный – только для себя, глубоко запрятанный, для печати же предлагается смягченный.

«Ситуация» изменилась в СССР как раз во время выхода «Бабьего Яра» отдельной книгой. Компетентные люди мне говорили, что с книгой мне повезло, еще месяц-другой, и она бы не вышла. Книга вдруг вызвала гнев в ЦК ВЛКСМ, затем в ЦК КПСС, публикация «Бабьего Яра» вообще была признана ошибкой, переиздание запрещено, в библиотеках книгу перестали выдавать; начиналась новая волна государственного антисемитизма.

У меня, однако, оставалась главная рукопись. Я продолжал над ней работать, уже, так сказать, «для себя и для истины». Вставил обратно переработанные и улучшенные куски к Крещатику, Лавре, катастрофе, добавлял новые факты, причем теперь уже о цензуре не думал, и рукопись стала такой, что я ее дома не хранил. У меня во время отъездов делались обыски, а однажды неизвестно кем был подожжен и сгорел мой кабинет. Важнейшие рукописи были у меня пересняты на пленки, которые в железной коробке были зарыты недалеко от дома, а сами рукописи я зарыл в стеклянных банках в лесу под Тулой, где они, надеюсь, лежат и сейчас.

Летом 1969 года я бежал из СССР, взяв с собой пленки, в том числе и пленку с полным «Бабьим Яром». Вот его выпускаю, как первую свою книгу без всякой политической цензуры, – и прошу только данный текст «Бабьего Яра» считать действительным.

Здесь сведено воедино и опубликованное, и выброшенное цензурой, и писавшееся после публикации, включая окончательную стилистическую шлифовку. Это, наконец, действительно то, что я написал. Но главные различия я решил сохранить, и вот зачем.

Для тех, кто этим интересуется, они могут дать представление об условиях, в каких выпускаются книги в СССР. Еще раз подчеркиваю: мой пример не исключение, наоборот, он самый рядовой и типичный. Читая книгу советского автора, всегда делайте поправку на цензуру, мысль ищите между строк.

Далее, изуродованный цензурой текст «Бабьего Яра» печатался миллионами экземпляров. Людям, которые его читали, а хотели бы знать полный текст, достаточно будет прочесть в этом издании лишь то новое, что публикуется впервые. Тем более, что в выделенных текстах заключается главный смысл книги, ради которого она вообще написана.

Должен сказать, что выделить тексты было не так просто. Засчитывать ли, как выброшенное цензурой, то, что я сам сократил после того, как мне вернули первую рукопись с отмеченной «антисоветчиной» и советом никому не показывать? Нет, очевидно. Это была самоцензура, вынужденная, но самоцензура. Потом я эти куски и переработал, и восстановил, но это уже мое дело, а подлинная цензура их не видела.

Далее, с каким текстом сравнивать? Тираж «Юности» – 2 миллиона экземпляров, тираж «Молодой гвардии» – 150 тысяч, то есть, большинству читателей известен текст «Юности». Тридцать машинописных страниц были добавлены цензурой вынужденно, только благодаря иностранным запросам, переиздание запрещено, и главное, все без исключения переводы на другие языки делались только с «Юности». Я и беру этот текст, как образец подцензурного издания.

Следующая сложность. При цензурных сокращениях иногда для логики требовались связующие слова, грамматические перестроения предложений, редакция это делала, и еще несколько особо ненавистных мне слов дописал Борис Полевой.

Восстанавливая текст, я убираю эти правки, а попутно делаю кое-где стилистические улучшения текста »Юности». Так что если кто-нибудь с журналом в руках станет буква в букву сверять текст, то он обнаружит кое-где мелкие разночтения, на смысле, однако, совершенно не отражающиеся. По-моему, отмечать их было бы чересчур громоздко. Главную задачу я себе ставил: показать действительно серьезные и принципиальные цензурные вмешательства.

Различия в настоящем издании сделаны так:
Обыкновенный шрифт – это было опубликовано журналом «Юность» в 1966 г.
Курсив – было вырезано цензурой тогда же.
Взятое в скобки [ ] – дополнения, сделанные в 1967-69 гг.

АВТОР
Лондон, 1970 г.

Все в этой книге – правда.

Когда я рассказывал эпизоды этой истории разным людям, все в один голос утверждали, что я должен написать книгу.

[Но я ее давно пишу. Первый вариант, можно сказать, написан, когда мне было 14 лет. В толстую самодельную тетрадь я, в те времена голодный, судорожный мальчишка, по горячим следам записал все, что видел, слышал и знал о Бабьем Яре. Понятия не имел, зачем это делаю, но мне казалось, что так нужно. Чтобы ничего не забыть.

Тетрадь эта называлась «Бабий Яр», и я прятал ее от посторонних глаз. После войны в Советском Союзе был разгул антисемитизма: кампания против так называемого «космополитизма», арестовывали еврейских врачей-«отравителей», а название «Бабий Яр» стало чуть ли не запретным.

Однажды мою тетрадь нашла во время уборки мать, прочла, плакала над ней и посоветовала хранить. Она первая сказала, что когда-нибудь я должен написать книгу.]

Чем больше я жил на свете, тем больше убеждался, что обязан это сделать.

Много раз я принимался писать обычный документальный роман, не имея, однако, никакой надежды, что он будет опубликован.

Кроме того, со мной самим произошла странная вещь. Я пытался писать обыкновенный роман по методу социалистического реализма – единственному, который я знал, которому учили со школьной парты и далее всю жизнь. Но правда жизни, превращаясь в «правду художественную», почему-то на глазах тускнела, становилась банальной, гладенькой, лживой и, наконец, подлой.

[Социалистический реализм обязывает писать не столько так, как было, сколько так, как это должно было быть, или во всяком случае могло быть. Ложный и лицемерный этот метод, собственно, и загубил великую в прошлом русскую литературу. Я отказываюсь от него навсегда.]

Я пишу эту книгу, не думая больше ни о каких методах, [ни о каких властях, границах, цензурах или национальных предрассудках.]

Я пишу так, словно даю под присягой юридическое показание на самом высоком честном суде – и отвечаю за каждое свое слово. В этой книге рассказана только правда – ТАК, КАК ЭТО БЫЛО.

[Я, Кузнецов Анатолий Васильевич, автор этой книги, родился 18 августа 1929 года в городе Киеве. Моя мать – украинка, отец – русский. В паспорте у меня была поставлена национальность «русский».]

Вырос я на окраине Киева Куреневке, недалеко от большого оврага, название которого в свое время было известно лишь местным жителям: Бабий Яр.

Как и прочие куреневские окрестности, он был местом наших игр, местом, как говорится, моего детства.

Потом